Вернулся к родным пейзажам

Стояла долгая теплая осень. В центре небольшого городка, на маленькой площади, где шумела Покровская ярмарка, собралась праздничная толпа. Разодетые люди, семьями и в одиночку, не спеша, переходили от одного прилавка к другому, не придавая значения тому, что в торговую точку превращены раскрытые кузова грузовиков.

Купленные на зиму овощи и фрукты уносили домой в авоськах, ведрах и мешках. Легкий ветерок далеко разносил густой ароматный дым шашлыка. Громкоговоритель выдавал то хриплые сообщения, то четкие ритмы мелодий и песен.

Вдруг я увидела прямо на земле, у столика с чем-то съестным красочные картины. Подлинная живопись была прислонена к ножкам деревянного столика и манила теплыми солнечными красками. На холсте были изображены спящие долины, широкие пастбища, окруженные синеватыми горами. В размашистых мазках чувствовалась уверенная рука мастера. Подобные картины украшают залы крупнейших музеев, но в маленьком провинциальном городке таких мастеров не бывает.

—Скажите, пожалуйста, кто автор этих картин? Откуда они взялись? И почему многие связаны в стопки и до сих пор не распакованы? – мои вопросы сыпались на продавца необычного товара.

— Это Михайловский художник Матасов, он недавно приехал из Таджикистана,— ответила хозяйка прилавка. А почему картины в стопках, догадалась сама. Ведь только эстеты могут часами наслаждаться классической живописью, а простой народ вряд ли заинтересуется такими картинами. Поэтому и не распаковывали связки. Если найдется кто, тогда и развяжут.

Мне же хотелось увидеть автора, узнать, насколько сходен его облик с созданными творениями. Но бросать бесконечную текучку дел не пришлось, однажды художник сам зашел в наш музей. Как дороги ведут в Рим, так художника влечет музейная обстановка, словно родная стихия.

— Найдется ли у нас свободное помещение для выставки моих картин? – Обратился он ко мне как к директору и назвался: Николай Алексеевич.

— Конечно, найдется! У Вас так много картин, что мы готовы освободить для них два зала.

Внешне он действительно походил на художника. Пожилой, коренастый человек в шляпе с узкими полями, густой седой бородкой и усами. Стойкий восточный загар, пронзительные голубые глаза.

В назначенное время Николай Алексеевич подъехал к музею на машине. Он быстро носил и аккуратно ставил на пакет перевязанные стопки, с досадой отмечая, что во время переезда из Душанбе повредил рамы.

 

Всем коллективом мы распаковывали ценный багаж, рассматривали картины, время от времени восторгаясь понравившимся сюжетом, просили рассказать нового знакомого о его жизни и тот начал рассказывать:

— Поселились мы с  супругой в станице Михайловской как раз напротив отчего дома И.И. Машкова. Илью Ивановича мог бы видеть в юности, но жил тогда далеко от Прихоперья. С его творчеством познакомился позже. Считаю его подлинным мастером кисти.

Такое соседство не дает мне расслабиться. Вот моя последняя работа, написанная здесь после переезда, «Ершиловка — родная моя». Кажется, получилась. В этом хуторе я родился в 1919 году. Никогда не забуду, как с пацанами лазал за арбузами по ершиловским бахчам.

В казачьей семье был я последним, седьмым ребенком. Отец – Алексей Семенович Матасов грамотой не владел, умел лишь расписываться. Но хозяйство держал крепко. Весной и осенью всех детей, начиная с первоклашек, выводили работать в поле, отсеяться и убрать урожай.

По старой традиции пятилетним ребенком меня посадили на коня и заставили проскакать круг по двору. Ведь мой отец сам слыл ловким наездником, джигитовщиком и фехтовальщиком. Две старшие сестры были особенно прилежны в учебе. Одна из них – Елена искусно рисовала, сумела точно скопировать портрет Ленина.

Следующей на стене мы вешаем картину «Станция Калмык» и слушаем продолжение рассказа.

В конце 20-х годов нашу семью раскулачили. Когда везли на дальние выселки и мы проезжали в обозе мимо хлебного поля, дедушка мне шепнул:

— Никола, бежи! Шмыгнул незамеченный конвоем в густую рожь, и был таков. Добрался до этой станции Калмык, приютили родные тетки. Вскоре меня отвезли в Таджикистан на  новое место жительства.

А железнодорожную станцию детская память запечатлела надолго. Часто вспоминал родные места – так и родилась эта картина.

Большую часть зала заняли пейзажи и портреты, посвященные таджикской земле, которая на долгие 65 лет стала второй родиной талантливого хоперца.

«Дорогу в горах» поместили в центре. Она поразила всех: большого размера ( 98 см. х 116см.), почти квадратная, яркая как театральная декорация. Массивные синие горы словно наплывают на узкую извилистую дорогу, а она, извиваясь стальной пружиной, убегает все дальше и дальше. Музейные стены точно расступились. Сменяя друг друга, появлялись «Высокогорное пастбище», «Красная речка», «Дорога», «Медведь», «Горная фантазия».

— Как сказочная страна! А Ваша жизнь в ней была ли такой же безмятежной?

-Было все: и радости, и горести. Вначале было особенно трудно. Учился в душанбинской школе-интернате, которая находилась в ведомстве железной дороги. Всех нас одинаково одевали: халат, тюбетейка и калоши.

Таджикский язык почти не изучали – все говорили по-русски. После школы, как многих других, меня взяли в железнодорожное училище. Хотя учиться там мне было неинтересно, зато стал азартным рисовальщиком. Прямо на уроках на обложках тетрадей изображал учителей-предметников. А поскольку денег не было, подрабатывал портретами. За двухметровые портреты руководителей платили по 150 рублей. Учитель рисования заметил мои способности и посоветовал пойти в художественное училище.

Однако поступить в него было не просто. Лишь после третьего захода, при конкурсе 49 кандидатов на 5 мест, стал студентом Сталинабадского художественного комбината имени Айни и Лахути (это классики таджикской литературы). Принимали в него в основном детдомовцев, но предпочтение отдавали таджикам. Там старались готовить свои национальные кадры. Для меня сделали исключение.

Эти годы учебы были самыми счастливыми в мире. Наше учебное заведение готовило специалистов в области культуры: музыкантов, артистов театра и балета, художников, обучали игре на народных инструментах. Неожиданно для себя самого преподаватели открыли во мне другие способности: музыкальный слух, голос и вокальные данные.

На последнем, шестом курсе, меня ставили готовить к поступлению в Ленинградскую академию художников.

Но началась война. 29 июня 1941 года, когда уже семь дней шла мобилизация на фронт, мы – выпускники – защищали дипломные работы. А потом призвали защищать родину, попал под Москву. Встретил Победу в 45-м в Германии, в Дрездене.

На пиджаке художника блестели ордена: Славы, Отечественной войны, «Красной Звезды»,  медали: «За освобождение Праги», «За победу над Германией». Пройдя свинцовый путь фронтовых дорог, Матасов будто забыл об этом, как о кошмарном сне. Оформление выставки подходило к концу, а мы так и не увидели ни одной вещи на военную тему.

— Вы вычеркнули войну из жизни?

— Вовсе нет. Есть одна  — очень дорогая мне работа. Если даже стал бы голодать, ни за что не продал. Вот она – «Озеро Сенеж». Здесь, в Подмосковье, для меня началась война.

Ветхий мостик, заметенный снегом. Пустынно лишь редкие кустики перемежаются с молодыми деревцами. Светло-охристая гамма подчеркивает скромную красоту русской природы. И все. Но такая щемящая душевная тоска…

—Хотите спросить, что я видел на фронте? —  опередил мой вопрос Николай Алексеевич.

— Расскажу все по-порядку. Разгрузили наши эшелоны под Москвой, Станция Подсолнечная. Нашему кавалерийскому полку достались кони иранские – высокие, красивые, но на легкой подкове без шипов. Перед войной наши захватили Иран и забрали всех коней. Но они, к сожалению, все погибли. Подо мной убило двух коней подряд, а с шашкой и карабином, какие нам выдали, воевать было трудно. Двенадцать дней нам всего удалось продержаться под Москвой на реке Истре. Отрезало от своих – попал в окружение. Когда мой конь падал на раненую ногу, я не удержался и угодил прямо под него. Подбежали немцы, среди них был один казак. Он поднял коня, освободив меня. Рядом лежал наш кавалерист без рук и ног. Подошедший фашист снял с меня звездочку, отобрал оружие и сильно ударил по лицу кобурой.

В сарае, куда нас согнали, сам себя перебинтовал. Вскоре стали отправлять эшелон в Германию. Наш железный вагон весь покрылся инеем. Шел декабрь 41-го. По дороге ребята расшатали решетку форточки, а когда поезд пошел на изгиб, мы, четверо душанбинцев, начали выпрыгивать прямо в глубокий снег. Нас не заметили: в хвосте состава немцы не оставляли дежурного, так как в них стреляли партизаны.

Мороз, луна, светло, тихо, только снег скрипит. Добрели до какой-то деревеньки. Стучу в дверь – не открывают. В другой дом, оглядев из окна, нас впустили. Хозяин принес соломы, истопили печь, согрелись. Утром нас переодели – отдали все, что было в доме: казачий башлык, гимнастерки шинель.

Потом весь 42-й год находился в спецлагере НКВД в Горьковской области.

— Николай Алексеевич, в 1993 году вы вернулись на свою исконную родину. Жизнь прошла в бегах, учебе, работе. Как считаете, от судьбы убежать удалось?

— На судьбу не жалуюсь. Считаю себя по настоящему счастливым человеком. Всю жизнь посвятил любимому делу. Стал членом Союза художников России. Репродукции моих картин печатались в художественных альбомах, на цветных открытках, в журналах «Огонек», «Советский Союз». Мои работы бывали и на выставках в Японии, Индонезии, Китае, Индии. Одна из картин – «Освобожденная земля»— прямо с выставки попала в Третьяковскую галерею, где находится и сейчас.

Персональную выставку Н.А. Матасова в Урюпинском музее посетило много взрослых и детей. Потом были другие выставки, на которые Николай Алексеевич приносил все новые и новые прихоперские пейзажи, портреты станичников. Он украшал городскую аллею портретами Героев, принимал многочисленных гостей в своей мастерской, устраивал беседы со школьниками.

Недавно художника не стало среди нас. Большая часть его художественного наследия осталась в музее. Более ста картин. Они вернулись на родину вместе с создателем навсегда.

                                      Валентина Приходченко